Upweek.net

Первым делом он слепил снеговика. Обычного такого снеговика, какого часто делал в детстве — три снежных шара, куцые конечности, торчащий на месте рта окурок. В белую лапу вставил лопату, которой перед тем кое-как расчистил подъездную дорожку. Морковки для носа не нашел, а картошку использовать было как-то глупо, потому Леня воткнул в снежное лицо отломанную с водосточной трубы сосульку. Вместо глаз вставил две маслины, выуженные из банки.
Отошел, растирая покрасневшие руки, и остался недоволен — снеговик получился какой-то угрюмый, ссутуленный, словно понимающий где-то в глубине своей ледяной души, что слепили его не дети, и играть с ним никто не станет. Чтобы как-то оживить картинку, Леня пошел за дом, где припарковал машину, и, порывшись в чемодане, нашел ярко-оранжевый шарфик, подаренный ему на днях одной из сотрудниц. Та недавно вернулась из Киева, где работала на президентских выборах в поддержку «апельсинового» кандидата, и шарфов этих притащила оттуда целый ворох. Политический подарок был чересчур кричащим, чтобы он стал его носить, но Леня все равно зачем-то упаковал его, едя в Незабудкино, и вот на тебе — пригодилось.
Повязал шарф на шею снеговику, расправил концы с длинной бахромой. Ничего, сойдет…
С неба снова повалило белое. Зря дорожку расчищал, подумал Леня, отряхивая со свитера невесомые холодные пушинки. Топнув сапогами, чтобы стряхнуть налипший снег, вернулся в дом.

* * *

Постоял у окна, немного согрелся, растер пылающие щеки. 31 число, до боя курантов осталось всего ничего, а ощущения праздника нет. Всё-таки надо признать, что он уже не ребенок, и, катай снежки или не катай, ставь елку или не ставь, а былого не восстановишь...
Глядя сквозь окно на несуразного снеговика, он впервые запоздало пожалел о том, что позвал друзей к себе на дачу. В самом деле, глупо как-то — всем уже по 25, у некоторых уже свои дети есть, а он, наивный, надеялся в их кругу вспомнить детские ощущения. Такую несуразицу выдумал, прямо хоть приглашение отменяй. И сам обратно едь.
В детство ему хотелось редко, но метко. И, если задуматься, ничего противоестественного в этом не было. Светлые годы обломились довольно резко — это все отмечали, кто был хоть немного знаком с их семьей. Маму он, в принципе, не запомнил — только из ясельного возраста что-то, да и то смутно. А на Игрень, где располагался сумасшедший дом, папа их с сестрой никогда не возил, так что, по сути, впервые он увидел мать уже на похоронах, 7 лет назад. Посмотрел, удивился, отвернулся: непонятно: какая-то совершенно чужая женщина, седая, в морщинах, лицо восковое, обиженное. Разве такая была его мама? Даже заплакать как-то не вышло. Не хотелось.
Тогда же он впервые увидел мачеху — потасканную, крашеную пергидролем тетку с замашками буфетчицы. Так и не понял, зачем она приехала на кладбище — отца морально поддержать, что ли? Пока возвращались обратно в город, пообщался с ней немного и решил, что ноги его у них в доме никогда не будет. Об этом отцу и сказал, когда на поминках вышли покурить. Папа огорчился, он как раз собирался зазвать его в гости, но что уж тут: у новой жены своих детей двое, обе девочки, и лишние заботы их семье ни к чему, это понятно. Леня так и воспринимал отца с тех пор — как «их семью».
Квартиру отец ему не отдал, — не иначе, эта стерва не позволила. Зато осчастливил машиной и дедовской дачей в Незабудкино. «А то совсем в упадок придет» — его слова. Как будто не знал, что он туда все равно ездить не будет. Во-первых, электричкой хрен доберешься — почти час от станции топать надо. А на машине, так еще хуже — по таким дорогам вездеход нужен, а не раздолбанный «Жигуль». Во-вторых, знакомых никаких не осталось, скучно. Ну и, самое главное — сестра.
Аня пропала в девяносто третьем, как раз на Новый год. Как вспомнить — сразу дыхание спирает и хочется кулаком в стену ударить. Леня упросил тогда папу, чтоб оставил его в городе до вечера — с друзьями погулять. Сестренку, понятно, никто никуда не позвал — какие друзья у слабоумной? Старухи на скамейке перешептывались: в мать, дескать, пошла. В школе было проще — сплетникам из класса Ленька просто разбивал лица. Ну а взрослым рот как заткнешь? Так что отец, поразмыслив, увез сестру с собой, — убрали за день дом, нарядили елку. Вечером он Аньку запер, чтоб не ушла гулять в поле, ищи ее потом, а сам — на станцию, за Ленькой. Снега к вечеру навалило столько, что еле-еле продрался сквозь сугробы — вот как сейчас. На обратном пути колеса увязли, пришлось вдвоем машину толкать. Вытолкали в итоге, Ленька спину потянул, потом целый месяц ныла. А приехали обратно в Незабудкино — дом пустой. Печка пылает, а окно стулом высажено. И капельки крови на стекле.
Пока они бегали вокруг дома и кричали, окончательно затоптали все следы. Да и снег всё падал и падал. Переполошили округу, попортили праздник всему поселку. Отец сквозь те же сугробы рванул обратно на станцию, нашел там телефон. Утром милиция понаехала, привели собаку — та начала чихать, затошнила и упала в обморок. Оказалось, под снегом какая-то гадость была разлита, от которой теряется нюх.
Сестру так и не нашли. Вообще ни хрена толком выяснить не смогли, сказали только, что кровь на стекле была Анькина — третья положительная. А может, просто ленились в праздники работать. И логика непробиваемая: раз тело не обнаружено, значит, налицо похищение. О секс-рабынях тогда еще только начали говорить, но милицейские начальники, поигрывая умным словом «киднэппинг», «в принципе не исключали», что Аньку увезли куда-нибудь в Эмираты: всё-таки, красивая девушка — это всегда красивая девушка. А искать… Холод, пурга — ну кого тут отыщешь? Метелило так, что правоохранители, не скрываясь, прямо в «бобике» грелись самогоном — иначе работа не шла вообще. Ленька назавтра сам рванул в лесопосадку, прямо на ночь глядя, так его, полузамерзшего, еле нашли — отец в сердцах по роже надавал, чуть не прибил. Истерика…
Грянул заморозок. Сугробы всё продолжали расти — уже и дураку было ясно, что дальнейшие розыски ни к чему не приведут. Отцу, немым укором крутившемуся под ногами, всё чаще досадливо намекали, что за детьми следить надо, а не шляться где попало. Вот, мол, прошлой зимой тоже девочка тоже на коньках каталась — до сих пор не нашли. Тихий идиотизм: Анька, хоть и умела кататься на коньках, но уж точно ради этого не стала бы в окно сигать — в этом Леня был уверен железно. Да и озеро в четырех километрах, близкий свет. А пальтишко сестры в доме осталось, только сапоги исчезли. Так что про коньки им просто для отмазки трепали, ежу понятно. Но что поделаешь — когда следователь узнал, что у сестры не все дома были, тут же потерял к делу интерес, и брехал им уже все, что в голову придет. Кое-что все-таки было сделано, но так, чисто по протоколу: водолазы поныряли в полынью, воняющая перегаром милиция опросила соседей. И толку? Все ответы, как под копирку: сидели по домам, пили водку, никого не трогали...
А снег всё валил.
Следующие несколько месяцев они прожили в Незабудкино, как будто еще на что-то надеялись. Отца до марта таскали в областной центр на допросы, он там окончательно поседел. Злой стал, на Леньку начал кричать по любому поводу, ремнем обещал побить — как будто в первоклассники разжаловал. Ленька даже не обижался, — одевался демонстративно и уходил, до самого вечера потом по округе километры наматывал. Искал.
В начале весны вдруг дождались: пришло письмо с требованием выкупа — двадцать тысяч долларов. Отец заметался, побежал в милицию, потом по знакомым, заложил машину и квартиру — но писем больше не было…
Менты пожали плечами: ждите, если что — сообщайте. Потом как-то всё незаметно спустилось на тормозах и замялось. А когда снег полностью сошел, они вернулись в город.
Первое время было туго. Леня продолжал реветь по ночам, таскал в кармане Анькину фотографию, постоянно колотил друзей — припомнил всё, что они когда-то о сестре говорили. А папа после тех ссор его вообще перестал замечать — ходил где-то вечерами, пил непонятно с кем, работу чуть не бросил. Потом завязал, обратил внимание, что Ленька тоже уже выпивает, и сплавил его в Харьков — на учебу. Сам уехал в Одессу, откуда был родом — сперва вроде как подработать, а потом там и остался. Со строительством покончил, трудоустроился дальнобойщиком и связался с этой рыжей стервой, своей бывшей одноклассницей — она к тому времени уже была разведенкой, с довеском в виде семилетних двойняшек.
Леня сперва думал, что папа наконец-то нашел свою любовь, и только потом сообразил, что тот просто променял одного сына на двух дочерей. Горько, конечно, было сознавать, что отец всегда любил Аньку больше, чем его, ну да разве к пропавшим ревнуют? Тогда, не похоронах, он о сестре заговорил, а папа подумал, что это ему в упрек — может быть, и правильно подумал… О’кей. Давай за встречу.
— Давай.

* * *

Утром пили кофе с лимоном. Каждый размышлял о чем-то своем.
Дом провонял свечами — это Нина, найдя на столе пачку, предложила добавить немного романтики в обстановку. Сам он после секса быстро вырубился и спал без снов. А его гостья еще вставала, чтобы потушить свечи. Впрочем, правильно сделала — свечной запах Лене никогда особо не нравился.
— Когда ты уезжаешь?
— Сегодня, — девушка подула в чашку. Она была уже полностью одета, но не накрашена — Леня, несмотря, что с похмелья, каким-то образом сумел уверить Нину, что она великолепно выглядит и без помады. Впрочем, это действительно было так.
— Что так рано?
— Надо ехать… Уголь кончился, дом топить нечем. Холодно.
— Возьми у меня. В брикетах. Я тут не собираюсь всю зиму жить.
— Да нет, Леня, — она вздохнула. — Ехать все равно надо. Сегодня сочельник. Мне желательно уже завтра на работу выйти…
— Так праздник же.
— Вот именно. Знаешь, как по праздникам в «справку» звонят? Телефоны дымятся. Я вещи еще вчера упаковала.
— Жалко, — Леня уставился в окно.
— Ага. А гляди зато, как солнце сегодня яркое.
— Точно.
— Классно так. Я, наверно, даже шапку одевать не буду.
— Правильно. Я вообще никогда шапки не ношу. И шарфы тоже.
— Всё снеговикам отдаешь?
— Ага. Они же на улице, им всегда холодно…
Смеясь, они допили кофе. Встали, вышли на крыльцо. Закурили.
— Слушай, — вспомнил Леня. — У тебя мобила есть?
— Не-а, — она помотала головой. — Но могу тебе свой домашний записать, если хочешь.
— Да я другое в виду имел… — посмотрев девушке в глаза, Леня прикусил язык и достал ручку. – Ладно, это неважно. Диктуй.
— А всё-таки, что ты имел в виду? — спросила она, когда телефон, записанный на сигаретной пачке, исчез в заднем кармане его джинсов.
— Да что-то со связью тут такое… Не могу дозвониться никуда.
— Ну, ничего удивительного. – Нина стряхнула пепел, обвела рукой вокруг себя. — Деревня же…
— Ай, ну не до такой же степени. — Он досадливо взъерошил пальцами челку. — А то я прямо как на необитаемый остров попал…
— Ясно. Ты сам-то в город не собираешься?
— Да нет. Боюсь машину бросать, а то местные умельцы в два счета раскурочат, ищи их потом. А пешком по этим сугробам… ну его на хрен!
— Всё еще надеешься, что друзья приедут?
— Нет, — признался он. — Да и хрен с ними. Просто у меня еще такое ощущение, что меня здесь что-то держит.
— И что же?
— Не знаю… Может быть, мое детство.
— Поэтому ты и слепил снеговика?
— А черт его знает… — Он пожал плечами, бросил в снег окурок и затоптал его. — Наверно. Ну и это… Я слишком долго бегал от самого себя. Столько накопилось всякого на душе… Работа вот, например…
— А что работа?
— Да так. Ладно бы людей лечить, а то ведь везут сплошную пьянь с резаными рожами, вечно ты им должен чего-то... Такое, в общем... А здесь идеальное место для того, чтобы подумать над своей жизнью.
— Да. Здесь так тихо…
— Тихо аж до жути, — чувствуя, как дрогнул голос, Леня слепил снежок, кинул его через забор. — Я темноты с пяти лет не боюсь. А тут, как ночь, сразу как-то не по себе становится. Сон испортился, мысли разные в голову лезут. Прямо стыдно…
— Ничего стыдного, я тебя понимаю. Это всё потому, что рядом нет толпы, к которой ты привык по жизни. У меня тоже такое было, когда я в одиночку сюда ездить начала. Это ничего. Несколько дней — и всё пройдет.
— Ага. Контраст, конечно, такой, что крыша едет. Но я упрямый. Понял, что не уеду, пока этот страх не поборю… А то себя уважать перестану.
— Ну, я надеюсь, сегодня-то тебе жутко не было?
— Нет, совершенно, — Леня расплылся в улыбке.
— Тогда я спокойна... Кстати, зачем ты свечи потушил? — спросила Нина, выходя за калитку. — Я утром видела, они и до середины не догорели.
Он дернулся, как от удара. Сглотнул.
— Да так… э-э-э… Пожара побоялся. Мало ли…
— А, ну ясно. — Она сбавила ход, остановилась. — Ладно, Лень, мне пора... Звони.
— С Рождеством, Нин.
— С Рождеством.
Помедлив несколько секунд, они сделали шаг друг к другу и надолго соприкоснулись губами. Потом Нина повернулась и, ни слова больше не говоря, пошла прочь от калитки.
Я снова остался один, подумал Леня, глядя, как ветер треплет пышный хвост, в который девушка стянула волосы на затылке. Что я там сказал ей: «не уеду отсюда, пока…» Пока — что? Вот что? Разве я знаю…

* * *

Скрип половиц начался около полуночи — словно шаги, медленные и неуверенные. Звук доносился то из одной, то из другой комнаты, потом затих. Проснулся Леня не из-за него — уже привык, — а из-за непонятного стука, как будто что-то упало. Перекатившись на край кровати, быстро нащупал двустволку. Потом осмотрелся. Причиной беспокойства оказался мобильный телефон — оставленный с вечера на подоконнике, теперь он лежал на полу.
Подняв мобилку, Леня вернулся на кровать. Некоторое время рассматривал поцарапанный корпус с темным, безжизненным экраном. Уже собирался сунуть телефон под подушку, как внутри неожиданно сработал вибратор.
Рука рефлекторно разжалась, телефон шлепнулся на простыню. Шарахнувшись, Леня неловко упал с кровати, следом свалилось ружье. Из сжавшегося мочевого пузыря вытекло несколько горячих капель.
Зарычав, как разозленное животное, он быстро встал на колени и схватил телефон. Сжал в кулаке с такой силой, что внутри что-то хрустнуло, и по экрану пролегла трещина.
— Хватит, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Вибрация прекратилась так же резко, как началась.
Одновременно с этим в кухне включился свет.
Леня встал с колен. Он был полностью одет — на ночь не снял даже сапоги. Сунул телефон в карман, подобрал двустволку, вышел в горницу, оттуда — в кухню. Задумчиво погладил пальцами покрытый инеем выключатель. Увидел, как изо рта начал выбиваться пар, потом ощутил сильный холод.
Стол тоже заиндевел. Он подошел, протер столешницу рукавом, повернулся, сел на край задом. Потер руками болящие, сухие от недосыпа глаза, прислушался к бешеному сердцебиению.
— Выходи. — Попросил он. — Хватит уже. Покажись, кто ты. Я не испугаюсь.
Несколько секунд ничего не происходило. Потом от стены отделилась тень — видимая и невидимая одновременно, словно марево над костром. Под ней скрипнул пол. Леня моргнул, потом еще раз — от холода начали слипаться ресницы. Воздух обжигал легкие. Чувствуя, как немеют и примерзают к прикладу пальцы, он осторожно отложил двустволку. Пар от дыхания мешал видеть — пришлось закрыть рот ладонью. Тень, имеющая смутные очертания приземистой человеческой фигуры, медленно прошла до середины кухни, сделалась ниже и вдруг пропала, словно всосалась в пол.
Леня слез со стола, вышел в центр кухни. Задрал половик. Сощурился. Несколько досок здесь были подогнаны не очень плотно — при внимательном рассмотрении было видно, что гвозди, которыми они были прибиты, уже вытаскивали из гнезд.
Поддев доски ножом и вырвав их, Леня снял несколько слоев хрустящего заиндевелого полиэтилена, вынул кирпичи, уложенные на смерзшийся песок. Под песком обнаружилась тонкая бетонная крышка, при ударе кулаком отозвавшаяся пустотой. Он встал на колени и пробил ее прикладом.
Из пробитой дыры хлынула спертая вонь. Сглотнув, он задержал дыхание и склонился над отверстием.
Рассмотрел немного, но ему хватило. На глубине полуметра лицом вниз лежала детская мумия, из-под запыленных волос тянулся обрывок затянутой на шее веревки. Мыча и плача, он пробил еще одну дыру, увидел рваный лоскут полосатой материи, красный сапожок. Еще один обтянутый коричневой кожей череп с проваленным лбом. Заржавленное лезвие конька.
Откинулся со всхлипом. Слезы, замерзая, кололи и резали глаза.
— Боже, — выдохнул Леня. — Боже.
Щелкнул выключатель, свет погас. Из-под пола что-то потянулось с тихим шуршанием — он не видел, что. Тело почти полностью онемело, лоб ломило ноющей болью.
Свет включился. Ленины руки потянулись к лицу, смяли щеки, как пластилин. Словно во сне, он наблюдал, как из дыр в воздух поднимаются две бесцветные струйки, уходят к потолку и исчезают в нем.
Свет загорался и гас еще несколько раз. Потом всё прекратилось. Ушло.
— Прощай, — прошептал Леня.
«Будь хорошей нимфой», — подумал он, прислушиваясь к стуку собственных зубов, и осознал, что в кухне потеплело. Значит, мелькнуло в голове, действительно — всё...
Там, на полу, он просидел, глядя в одну точку, еще почти час. Бледное от недосыпа лицо Лени вскоре отупело, из уголка рта потянулась нить слюны, пропитывая футболку. Потом он упал в обморок.

Эпилог

На рассвете он вышел за порог. Падал снег. Ноги едва волочились, обмороженное тело терзал невидимый огонь, но его это не особо волновало. Не сейчас. Остановившись на скользком крыльце, Леня оперся об двустволку, обвел воспаленными глазами заснеженный двор. Промерзшая грудь с сипением втягивала воздух, обкусанные до крови губы выдыхали белые облачка пара.
В ранних сумерках снеговик казался синим.
— Спасибо, дедушка. И с Рождеством, — подняв «ИЖ-27», Леня, не целясь, потянул один из двух курков. Верхняя часть головы снеговика обратилась в белую пыль. Картечь выбила из снега ярко-красную шапку, на лету разорвав ее в клочья — будто выстрел вышиб из снеговика кровавые мозги.
Снова треск, еще один сноп картечи — в грудь — и белая фигура повалилась на спину, целиком, как валится человек. Ударилась о наст и грузно лопнула, распавшись на неровные белые ломти.
Над двором плыла пороховая гарь. Прислонив двустволку к стене, Леня достал сигареты. Недоуменно посмотрел на пачку, смял ее и бросил — курить не хотелось. Почти сразу же в кармане ожила мобилка — не вибратор, а настоящий звонок — впервые за всю последнюю неделю. Кто звонил, непонятно: вокруг трещины в экране расползлось черное пятно. Леня нажал кнопку. В ухо ворвался радостный голос отца.
— Сынок, с праздником! Я не разбудил тебя?
— Привет, пап. Нет, я не сплю.
— Слушай, это… Я проездом в городе. Заходил к тебе в общежитие, а товарищи говорят, что ты на даче. Это в Незабудкино, что ли?
— Да. — ответил он, глядя на останки снеговика. — Решил пожить тут чуть-чуть.
— Один?
— Ага. Тут интересно — никто не мешает. Вот, снег еще идет каждый день.
— Да, зимой там красотища. Не зря тебе дачу отдал, а?
— Угу. Чудесное место. Исполнение самых тайных и сокровенных желаний. Ты ведь сюда уже едешь?
— Ну вот, так неинтересно! — Отец засмеялся. — Я тебе сюрприз собирался сделать, а от тебя, оказывается, ничего не укроешь.
— Это точно…
— Постараюсь успеть, пока дорогу снова не засыпало.
Леня молчал. Пальцы его потянулись к щеке, рассеянно потерли сизое пятно обморожения, напоминающее смазанный поцелуй.
— Сын?
— Я тут, тут. — Зажав телефон плечом, он взял двустволку, переломил ее и вытряхнул стреляные гильзы. Полазил по карманам пальто, отыскивая запасные. — Слушай, папа, а ты какое желание деду Морозу загадал на Новый Год?
— Я? — отец задумался на пару секунд и тут же сымпровизировал. — Я хотел отдыха. Устал. Страшно. Честное слово.
— Приезжай, — двустволка щелкнула, снова возвращая стволы в прежнее положение. — Я буду дома.
Леня нажал кнопку обрыва связи. Опустился на крыльцо напротив казненного снеговика, положил «ИЖ-27» на колени и принялся ждать. Липкий тяжелый снег садился на спину, осыпал склоненную голову, покрывал белыми погонами плечи. На языке заезженной пластинкой вертелся куплет из какого-то мультфильма: «Говорят, на Новый год, что ни пожелается всё, всегда произойдет, всё всегда сбывается…»
С каждой минутой белые хлопья падали всё гуще. Через какое-то время Леня уже сам напоминал снеговика.

3-12 января 2005 г.